главная хокку.ру
содержание:
 
Басе   1
Басе   2
Басе   3
Басе   4
Басе   5
Басе   6
Басе   7
Басе   8
Басе   9
Басе 10
Басе 11
Басе 12
Басе 13
Басе 14
Басе 15
Басе 16
Басе 17
Басе 18
Басе 19
Басе 20
Басе 21
Басе 22
Басе 23
Басе 24
Басе 25
..

Мацуо Басе: Проза: СЛОВО О ЛУНЕ НАД ГОРОЙ БРОШЕННОЙ СТАРУХИ

Мацуо Басё - Проза - хайбун

СЛОВО О ЛУНЕ НАД ГОРОЙ БРОШЕННОЙ СТАРУХИ В САРАСИНА

А еще, воодушевленный рассказами о Сирара и Фукиагэ, весь год постоянно мечтал о том, как бы полюбоваться луной над горою Брошенной старухи - Обасутэ, и в конце концов на одиннадцатый день восьмой луны покинул провинцию Мино, поскольку же дорога предстояла неблизкая, да и дней оставалось немного, то выходил в путь затемно, на закате же преклонял голову на изголовье из диких трав. Как и намечено было, достиг деревни Сарасина в ту самую ночь. Гора находится на одно ри к югу от селения Явата, отроги ее тянутся на юго-запад, она не поражает взор неприступно высокими вершинами и островерхими скалами, но при взгляде на нее безотчетная печаль пронзает душу. Я понял, почему об этом месте говорят: "сердцу здесь не обрести покоя…", и мною овладела неизъяснимая тоска. "И зачем надо было бросать стариков?" - подумал я, и по щекам моим покатились слезы…

Плачущая старуха
Увидится вдруг, как живая.
Вместе глядим на луну.

Шестнадцатый день
Луне, а мы еще здесь -
Уезд Сарасина.

<1688>

ТРИНАДЦАТАЯ НОЧЬ В БАНАНОВОЙ ХИЖИНЕ

После дорог Кисо
Никак не оправлюсь, а тут -
"Вторая луна"…

Сердце еще не успело "обрести покоя" с тех пор, как любовался срединной осенней луной у горы Обасутэ в селенье Сарасина, навевающие печаль очертания торных склонов все еще стоят перед глазами, а тем временем приблизилась Тринадцатая ночь Долгой луны. Кажется, это император Уда впервые предписал славить луну этой ночи и назвал ее "поздней" или "второй" луной. Но особую изысканность сумели сообщить ей, пожалуй, ученые и поэты. И вот я решил, что отрешившимся от мира празднолюбцам не годится пренебрегать этой луной, а поскольку к тому же еще не изгладились из памяти впечатления страннической жизни с ее блужданиями по горным тропам и ночлегами на ложе из трав, я пригласил друзей, постучал по тыкве-горлянке, в которой держал вино: "не пуста ли?", достал горные каштаны, которыми гордился так, как если бы они были из долины Белой вороны - Байягу. На стену хижины в качестве особого угощения повесил свиток с китайской песней почтенного Дзедзана: "Круг не полон еще, двух частей не хватает ему", который со словами: "Трудно лучше выразить прелесть этой ночи" - преподнес мне сосед, старец Со. Один из гостей-сумасбродов начал декламировать стихи о Сирара и Фукиагэ, это добавило луне великолепия, словом, трудно представить себе ночь более прекрасную.

<около 1688>

ПОСЫЛАЮ ЭЦУДЗИНУ

Дзюдзо из Овари называет себя Эцудзином. Очевидно потому, что родом он из земли Эцу. Нуждаясь в просе, рисе и хворосте, он выбрал "уединение среди городской суеты": два дня служит, два праздничает, три служит, три праздничает. Он любит хорошее вино, а когда, захмелев, приходит в благодушное расположение духа, начинает петь "Хэйкэ". Таков мой друг.

Снег, которым вдвоем.
Год назад любовались,
Выпал опять…

<1688>

ЛЕТНЯЯ КУКУШКА

Стоит подумать: "Где, в какой стороне, застава Сиракава?" - и в душу повеет осенним ветром, однако ныне передо мной - зеленые поля, среди которых кое-где румянится пшеница, тут же крестьяне, в поте лица взращивающие каждое зернышко, и нет вокруг ничего достойного взора - ни прелестей весны или осени, ни луны, ни снега, - самый заурядный пейзаж четвертой луны, и хоть бы один из сотни прекрасных видов! Остается лишь, умолкнув, отбросить кисть…

Рис да пшеница…
Но вдруг над полями голос
Летней кукушки.

<1688>

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Бродя по северным землям, однажды заночевал в провинции Этиго в местечке Идзумодзаки. Вот и небезызвестный остров Садо - лежит в море за лазурными волнами в восемнадцати ри от берега, простираясь с востока на запад на тридцать пять ри. Виден он весь ясно, как на ладони, вплоть до самых неприступных утесов на горных вершинах, вплоть до самых дальних уголков в ущельях. На острове этом добывается много золота, он служит сокровищницей для всего мира, так что место это поистине замечательное, однако, поскольку издавна ссылались туда самые опасные преступники и государевы враги, слава за ним закрепилась недобрая, что, право же, достойно сожаления - с этой мыслью я распахнул окно в надежде дать себе роздых после изнурительного пути и увидел, что солнце уже опустилось в море, и окрестности озарены тусклым лунным светом, посередине неба раскинулся Млечный Путь, сияют яркие звезды, со стороны моря время от времени доносился плеск волн. Грудь стеснилась безотчетной тоской, сердце готово было разорваться, я никак не мог обрести покоя на своем ложе из трав, темные рукава моего платья неизвестно отчего стали так мокры, что хоть выжимай.

Бурное море.
До острова Садо раскинулась
Небесная река.

<1689>

 ЗАПИСКИ О БУМАЖНОМ ОДЕЯЛЕ401

Старое изголовье, старое одеяло - эти слова, издавна связанные с Ян Гуйфэй, употребляют в "песнях любви" или "песнях печали". Ночной покров, брошенный на роскошное парчовое ложе, расшит уточками-осидори, и, на их крылья глядя, государь с тоской думал о том, к чему привела та давняя клятва. И изголовье, и одеяло когда-то касались тела красавицы, возможно, они сохранили ее аромат, поэтому, наверное, совершенно правы те, кто связывает эти слова с темой "любовь". А вот мое бумажное одеяло не отнесешь ни к "любви", ни к "бренности". Его сделал для меня один человек из местечка Могами провинции Дэва с мыслью, что оно предохранит меня от вшей в бедной рыбацкой лачуге и поможет скрасить мучительные часы ночлега на земляном полу какого-нибудь скверного постоялого двора. Это одеяло было со мной, когда я бродил по землям Эцу, переходя от одного морского залива к другому, в горных гостиницах и сельских домах оно служило мне изголовьем, и на него ложились блики луны, напоминавшей о том, что "до родного края две тысячи ри…", в лачугах, заросших полынью, я подкладывал его под жалкую, холодную от инея циновку, и, улегшись, слушал голоса сверчков, днем же складывал его и взваливал на спину, - так прошел я около трехсот ри по опасным кручам, и в конце концов, поседевший, добрался до местечка Оогаки, провинции Мино. И здесь я подарил одеяло тому, кто с нетерпением ожидал меня, сказав при этом так: "Восприми отрешенность-покой моей души, постарайся не утратить чувств, бедняку присущих".

СУПРУГА АКЭТИ407

Однажды, воспользовавшись гостеприимством Югэна, я заночевал в его доме в провинции Исэ, а поскольку жена моего хозяина была полностью покорна воле мужа, и ее преданность проявлялась буквально во всем, моей душе, измученной дальней дорогой, удалось обрести в его доме желанный покой. В тот день мне невольно вспомнилась история супруги правителя Хюга, которая состригла волосы, чтобы муж мог собрать в своем доме "нанизывающих строфы"…

Тиха и печальна
Будь, луна. О супруге Акэти
Поведем разговор.

<1689>

МОНАХИНЯ СЁСЁ

Рыданьям моим
Вторя, жалобно плачет у дома
Одинокая птица.
А ведь ей неведома, верно,
Неизбывная горечь разлук.

Говорят, что эта песня была сложена в те далекие годы, когда жила монахиня Сёсё. В мире долго судачили о том, чьи рыданья имелись в виду, сама же монахиня, состарившись, нашла себе прибежище в Сига. Недавно в местечке Мацумото в Оцу я навестил одну старую монахиню по имени Тигэцу, беседуя с ней, мы вспомнили между прочим и о тех временах, и было это так кстати, что, растроганный, я сказал:

Монахини Сёсё
Неторопливые речи…
Снег над Сига.

<1689>

ХРАМИНА БЕЗМЯТЕЖНОСТИ

Горы спокойны и воспитывают дух, вода всегда в движении и услаждает чувства. Есть человек, который обрел прибежище как раз посередине - между покоем и движением. Его называют Тинсэки из рода Хамада. Он перевидал все самые прекрасные виды, из уст его льются изящные речи, он очистил душу свою от всякой мути, смыл с себя мирскую пыль, потому и называется Сяракудо - Храмина безмятежности. Над воротами своего дома вывесил он полотнище, на котором начертал следующее предостережение: "В ворота сии не дозволено входить здравому смыслу". Забавно, что он добавил еще один разряд неугодных гостей к тем, что упоминаются в шуточной песне, написанной в назидание гостям Соканом. Жилище его состоит из двух скромных клетушек площадью в дзё, он следует за Кю и Дзе в постижении духа ваби, но не усердствует в соблюдении правил. Он сажает деревья, распределяет камни в саду, таким пустяковым утехам отдавая часы. Залив Омоно отделен мысами Сэта и Карасаки, словно два рукава обнимают они море, на берегу высится гора Микамияма. Море напоминает очертаниями лютню-бива, ветер шумит в соснах, ему вторит плеск волн. Напротив своего дома наискось видит Тинсэки гору Хиэ и вершину Xира-но Таканэ, за одним плечом у него гора Отова, за другим - Исияма. Цветами с горы Нагара убирает он свои волосы, гора Кагамияма украшает вершину луной. Окрестные виды меняются с каждым днем, прекрасные "без помады, без пудры". И, должно быть, за ними вослед меняются ветер и облака, рождающиеся в его душе.

Со всех сторон
Слетаются лепестки.
Рябь на море Нио.

<1690> 
 
Вы читали прозу и поэзию японского классика Мацуо Басё в переводе на русский язык.