главная хокку.ру
содержание:
 
китайская поэзия   1
китайская поэзия   2
китайская поэзия   3
китайская поэзия   4
китайская поэзия   5
китайская поэзия   6
китайская поэзия   7
китайская поэзия   8
китайская поэзия   9
китайская поэзия 10
китайская поэзия 11
китайская поэзия 12
китайская поэзия 13
китайская поэзия 14
китайская поэзия 15
китайская поэзия 16
китайская поэзия 17
китайская поэзия 18
китайская поэзия 19
китайская поэзия 20
китайская поэзия 21
китайская поэзия 22
китайская поэзия 23
китайская поэзия 24
китайская поэзия 25
..

Бо Цзюй-и: стихи из китайской поэзии

Бо Цзюй-и (772–846) — великий поэт, сумевший сочетать в своем творчестве лучшие достижения предшествующей поэзии. Бо Цзюй-и был крупным государственным сановником, он не раз рисковал карьерой, обличая жестокость и несправедливость чиновников. Был вождем целого направления в поэзии, направления, представители которого за главное почитали в стихах высокую верность жизненной правде, конкретность образов, обличительную направленность. Большая часть переводов публикуется по книге: Бо Цзюй-и. Лирика

Бо Цзюй-и

Я остановился на ночь в деревне на северном склоне горы Цзыгэ

С утра я бродил       по склонам горы Цзыгэ,

А вечером спать       к подножью в деревню сошел.

В деревне старик       встретил радушно меня.

Он для меня       открыл непочатый кувшин.

Мы подняли чарки,       еще не пригубили их,

Свирепой толпой       наемники в дом ворвались.

В лиловой одежде.       Топор или нож в руке.

Их сразу набилось       больше десяти человек.

Схватили они       с циновки все наше вино,

И взяли они       с блюда всю нашу еду.

Хозяину дома       осталось в сторонку встать

И руки сложить,       как будто он робкий гость.

В саду у него       было дерево редкой красы,

Что он посадил       тридцать весен тому назад.

Хозяину дома       жалко стало до слез,

Когда топором       под корень рубили ствол…

Они говорят,       что им велено строить дворец.

Они берегут       государев священный покой!

Хозяину дома       разумней всего молчать:

Начальник охраны       в большой при дворе чести.

Спрашиваю у друга

Посадил орхидею,       но полыни я не сажал.

Родилась орхидея,       рядом с ней родилась полынь.

Неокрепшие корни       так сплелись, что вместе растут.

Вот и стебли и листья       появились уже на свет.

И душистые стебли,       и пахучей травы листы

С каждым днем, с каждой ночью       набираются больше сил.

Мне бы выполоть зелье, —       орхидею боюсь задеть.

Мне б полить орхидею, —       напоить я боюсь полынь.

Так мою орхидею       не могу я полить водой.

Так траву эту злую       не могу я выдернуть вон.

Я в раздумье: мне трудно       одному решенье найти.

Ты не знаешь ли, друг мой,       как в несчастье моем мне быть?

В жестокую стужу в деревне

В год восьмой,       в двенадцатый, зимний, месяц,

В пятый день       сыплет и сыплет снег.

Кипарис и бамбук       замерзают в садах и рощах.

Как же вытерпят стужу       те, кто раздет и бос?

Обернулся, гляжу —       в этой маленькой деревеньке

На каждый десяток       восемь-девять дворов в нужде.

А северный ветер,       как меч боевой, отточен,

И ни холст, ни вата       не прикроют озябших тел.

Только греются тем,       что жгут в лачугах репейник

И печально сидят       всю ночь, дожидаясь дня.

Кто же не знает,       что в год, когда стужа злее,

У бедного пахаря       больше всего невзгод.

А взгляну на себя —       я в это самое время

В домике тихом       затворяю наглухо дверь.

Толстым халатом       накрываю шелк одеяла.

Сяду ли, лягу —       вволю теплом согрет.

К счастью, меня       миновали мороз и голод.

Мне также неведом       на пашне тяжелый труд.

Но вспомню о тех,       и мне становится стыдно:

Могу ль я ответить —       за что я счастливей их?

Я сшил себе теплый халат

Холст из Гуэй       бел, точно свежий снег.

Вата из У       нежнее, чем облака.

И холст тяжелый,       и ваты взят толстый слой.

Сшили халат мне —       вот уж где теплота!

Утром надену —       и так сижу дотемна.

Ночью накроюсь —       спокойно сплю до утра.

Я позабыл       о зимних морозных днях:

Тело мое       всегда в весеннем тепле.

Но как-то средь ночи       меня испугала мысль.

Халат я нащупал,       встал и заснуть не мог:

Достойного мужа       заботит счастье других.

Разве он может       любить одного себя?

Как бы добыть мне       халат в десять тысяч ли,

Такой, чтоб укутать       люд всех четырех сторон.

Тепло и покойно       было бы всем, как мне,

Под нашим бы небом       не мерз ни один бедняк!

Навещаю старое жилище почтенного Тао

Я с давних пор люблю Тао Юань-мина. В прежние годы, когда я не был занят службой и жил на реке Вэй, я написал шестнадцать стихотворений в подражание Тао. Теперь, посетив Лушань, побывав в Чайсане и в Лили, думая об этом человеке и навестив его жилище, я не могу молчать и снова пишу стихи.

Самой страшною грязью       осквернить невозможно нефрит.

Фэн, волшебная птица,       пищи, салом смердящей, не ест…

О «спокойный и чистый»,       нас покинувший Тао Цзин-цзе,[818]

Жизнь твоя охватила       гибель Цзинь и восшествие Сун.[819]

Глубоко в своем сердце       ты хранил благородную мысль,[820]

О которой устами       людям прямо поведать не мог.

Но всегда поминал ты       сыновей государя Гучжу,

Что, одежду очистив,       стали жить на горе Шоуян.[821]

Бо и Шу, эти братья,       оказались на свете одни,

И мучительный голод       их поэтому и не страшил.

У тебя ж, господин мой,       в доме выросло пять сыновей,

И они разделяли       нищету и несчастья с тобой;

И в семье твоей бедной       никогда не хватало еды,

И на теле носил ты       весь в заплатах потертый халат.

Ко двору приглашали,       но и там ты служить не хотел.

Вот кого мы по праву       настоящим зовем мудрецом!

Я на свет появился,       государь мой, намного поздней:

Пролегли между нами       пять столетий, пять долгих веков,

Но когда я читаю       «Жизнь под сенью пяти твоих ив»,[822]

Я живым тебя вижу       и почтительно внемлю тебе.

Как-то в прежнее время,       воспевая заветы твои,

«В подражание Тао»       сочинил я шестнадцать стихов.

Наконец я сегодня       навещаю жилище твое,

И мне кажется, будто       и сейчас ты находишься в нем…

Не за то ты мне дорог,       что любил, когда в чаше вино,

Не за то ты мне дорог,       что на цине бесструнном играл.

То всего мне дороже,       что, корыстную славу презрев,

Ты на старости умер       среди этих холмов и садов!

А Чайсан, как и прежде, —       с деревенькой старинной, глухой.

А Лили, как и раньше, —       под горою, у той же реки.

Я уже не увидел       под оградой твоих хризантем,

Но еще задержался       в деревнях расстилавшийся дым.[823]

О сынах и о внуках       мир хотя не узнал ничего,

Но доныне потомки       с мест, обжитых тобой, не ушли;

И когда я встречаю       с добрым именем Тао людей,

Снова каждая встреча       расставаньем пугает меня!

Луна на чужбине

Гость недавно       пришел из Цзяннани к нам.

В ночь прихода       месяц рождался вновь.

В странах дальних,       где путник долго бродил,

Трижды видел он       чистый и светлый круг.

Утром вслед       за ущербной луною шел,

Ночью рядом       с новым месяцем спал.

Чьи это сказки,       что нет у луны души?

Тысячи ли       разделяла невзгоды с ним!

Утром встанет       на мост над рекою Вэй,

Ночью выйдет       на старый Чанъаньский путь.

Разве скажешь,       еще у кого в гостях

Этой ночью       будет светить луна?

Мой вздох при взгляде на гору Сун и реку Ло

Наконец-то сегодня       Сун и Ло у меня пред глазами:

Я назад обернулся       и вздыхаю о тяготах мира,

Где цветенье и слава       преходящи, как быстрые воды,

Где печали и беды       поднимаются выше, чем горы.

Только горе изведав,       знаешь радости полную цену,

После суетной жизни       станет милым блаженство покоя.

Никогда не слыхал я,       чтобы птица, сидевшая в клетке,

Улетев на свободу,        захотела вернуться обратно.

После того, как впервые расстался с Юанем Девятым Растроганный и взволнованный, посылаю ему эти стихи.

В Чанъани мы в храме       Юншоу с тобой говорили

И в северной части       Синьчана с тобой расстались.

Домой я вернулся       и лил безутешные слезы,

Скорбя о несчастье,       не просто Юаня жалея.

В далекие дали ведет       за Ланьтянем дорога.

С тех пор, как уехал,       о нем ничего не известно.

А я все считаю привалы       его и ночлеги:

Уже он, должно быть,       за северным склоном Шаншаня…

Вчерашнею ночью       на небе рассеялись тучи

И все расстоянья       одною луной озарились.

С приходом рассвета       во сне я увидел Юаня.

Он тоже, конечно,       не мог об мне не подумать.

В моем сновиденье       я крепко сжал руку Юаню.

Спросил у Юаня:       «Скажи мне, о чем твои мысли?»

Юань мне ответил:       «Я с болью тебя вспоминаю.

И нет человека,       который письмо передал бы»…

От сна пробудился,       еще и не вымолвил слова,

Как в дверь застучали —       дун-дун — и послышались крики.

И мне доложили —       мол, прибыл гонец из Шанчжоу,

Привез господину       письмо и вручить его должен.

Подушку покинул       и сразу в волненье поднялся.

Не глядя, поспешно       набросил на тело одежду.

Письмо я вскрываю       и вижу — знакомой рукою

Ко мне на бумаге       тринадцать начертано строчек.

В начале он пишет       о тягостном горе изгнанья,

Затем переходит       к тяжелой печали разлуки.

Те горе с печалью       так неисчерпаемы сами,

Что не было места       для вежливых слов о погоде.

Читаю: писалось       письмо это в полночь глухую

Во время ночлега       в пути на востоке Шанчжоу.

И лишь для Юаня       горел сиротою светильник

В Янчэне, в какой-то       дорожной гостинице горной.

Глубокою ночью,       когда завершал он посланье,

Луна над горами       все больше клонилась на запад.

И дерево встало       вдруг перед глазами Юаня,

Луну заслонили       цветы темно-красного туна.

А тун, как известно,       когда отцветать начинает,

Считается это       тоскою о друге любимом.

В знак нежности пишет       он на обороте посланья

И мне посвящает       «Цветы темно-красного туна».

Лишь восемь созвучий[825]       в «Цветах темно-красного туна»,

Но, ах, как глубоки       в них мысли и чувства Юаня!

Они всколыхнули              мой сон на рассвете сегодня

И соединили       с тоскою Юаня той ночью…

Я стихотворенье       без устали трижды читаю,

Строку за строкою       раз десять пою с наслажденьем.

Мне так драгоценны       все восемьдесят этих знаков,

Что каждое слово       как чистого золота слиток.

 Из «Циньских напевов»

Песни и пляски

К Циньской столице[826]       приблизился вечер года.

Снегом глубоким       укрыт государев город.

В снежную мглу       вышли из зал дворцовых

В лиловом и красном       вельможи — гуны и хоу.

Для знатного есть       в ветре и в снеге радость.

Богатый не знает,       как стужа и голод тяжки.

В думах у них —       устроить свои хоромы.

Желанье одно —       безделье делить с друзьями.

У красных ворот[827]       верхом и в колясках гости.

При ярых свечах       песни и пляски в доме.

Упившись вином,       теснее они садятся.

Пьяным тепло —       снимают тяжелое платье.

Блюститель законов       сегодня хозяин пира.

Тюремный начальник       среди приглашенных первый.

Средь белого дня       они за вином смеются

И ночью глубокой       прервать веселье не могут…

Что им до того,       что где-то в тюрьме в Вэньсяне[828]

Лежат на земле       замерзших узников трупы!

 Из «Новых народных песен»

Дулинский старик

Страдания крестьянина

Дулинский старик, крестьянин,

живет за столицей в деревне,

Он нынче засеял тощее поле

площадью больше цина.

В третий месяц дождь не пролился,

поднялся засушливый ветер.

Всходы пшеницы не покрылись цветами,

много их, пожелтев, погибло.

В девятый месяц пал белый иней,

поторопился осенний холод.

Колосья зерном не успели налиться —

все они, не созрев, засохли.

Старший сборщик все это знает,

но не просит снизить поборы.

За податью рыщет, налоги тянет,

чтоб видали его старанье.

Заложены туты, продано поле,

внесена тяжелая подать.

Ну, а дальше — одежду и пищу

где найдет разоренный крестьянин?

«С наших тел

сдирают последний лоскут!

Из наших ртов

вырывают последний кусок!

Терзают людей, отбирают добро

шакалы и злые волки!

Почему эти крючья-когти, почему эти пилы-зубы

пожирают людское мясо?»

И все же какой-то человек нашелся,

доложил обо всем государю.

В душе государя состраданье и жалость —

он узнал о муках народа.

На листе казенной белой бумаги

начертал он ответ свой добрый:

«В столичной округе вносить не надо

никому в этот год налоги».

И уже вчера деревенский чиновник

от ворот подходил к воротам

И, держа в руках указ государя,

объявлял деревенским людям.

Но на каждые десять дворов в деревне

с девяти уже все взыскали.

Ни к чему теперь для них оказалась

господина нашего милость!

Вечная печаль

Был один государь. Он, красавиц любя,

«покорявшую страны»[830] искал.

Но за долгие годы земле его Хань

не явилась подобная вновь…

Вот и девочке Янов приходит пора

встретить раннюю юность свою.

В глуби женских покоев растили дитя,

от нескромного взора укрыв.

Красоту, что получена в дар от небес,

разве можно навек запереть?

И однажды избрали прелестную Ян

самому государю служить.

Кинет взгляд, улыбнется — и сразу пленит

обаяньем родившихся чар,

И с дворцовых красавиц румяна и тушь

словно снимет движеньем одним.

Раз прохладой весенней ей выпала честь

искупаться в дворце Хуацин,

Где источника теплого струи, скользя,

омывали ее белизну.

Опершись на прислужниц, она поднялась,—

о, бессильная нежность сама!

И тогда-то впервые пролился над ней

государевых милостей дождь.

Эти тучи волос, эти краски ланит

и дрожащий убор золотой…

За фужуновым пологом в жаркой тиши

провели ту весеннюю ночь.

Но, увы, быстротечна весенняя ночь,—

в ясный полдень проснулись они.

С той поры государь для вершения дел

перестал по утрам выходить.

То с любимым вдвоем, то при нем на пирах,

от забот не уйдет ни на миг,

И в весенней прогулке всегда она с ним,

и ночами хранит его сон.

Их три тысячи — девушек редкой красы —

было в дальних дворцах у него,

Только ласки, что им предназначены всем,

он дарил безраздельно одной.

В золотой она спальне украсит себя —

с нею, нежной, пленительней ночь.

А в нефритовой башне утихнут пиры —

с нею, пьяной, милее весна.

Многочисленным сестрам и братьям ее

во владение земли он дал,

И завидного счастья немеркнущий свет

озарил их родительский дом.

И уже это счастье под небом у нас

для отцов с матерями пример:

Их не радует больше родившийся сын,

все надежды приносит им дочь…

Высоко вознесенный Лишаньский дворец

упирался в небесную синь.

Неземные напевы, с ветрами летя,

достигали пределов страны.

Песни тихий напев, танца плавный полет,

шелк струны и свирели бамбук…

Целый день государь неотрывно глядел,

на нее наглядеться не мог…

Загремел барабана юйянского гром,[831]

затряслась под ногами земля.

Смолк, изорван, «Из радуги яркий наряд,

из сверкающих перьев убор».[832]

Девять врат во дворцы государя вели,

дым и пыль их закрыли от глаз.

Это тысячи всадников и колесниц

держат путь в юго-западный край.

Шевелятся драконы расшитых знамен, — [833]

и идут. И на месте стоят.

От столицы на запад они отошли

за сто ли. И недвижны опять.

Непреклонны войска. Но чего они ждут,

что заставит в поход их пойти?

Брови-бабочки — этого ждали они —

наконец перед ними мертвы!

Наземь брошен цветной драгоценный убор,

не украсит ее никогда

Перьев блеск изумрудный, и золото птиц,

и прозрачного гребня нефрит.

Рукавом заслоняет лицо государь,

сам бессильный от смерти спасти.

Обернулся, и хлынули слезы и кровь

из его исстрадавшихся глаз…

Разнося над селеньями желтую пыль,

вечный ветер свистит и шумит.

Там мосты и тропинки, кружа в облаках,

ввысь ведут до вершины Цзяньгэ.

Под горою Эмэй, там, в долине пустой,

проходящих не видно людей.

Боевые знамена утратили блеск,

и тусклее там солнечный свет.

Край тот Шу — с бирюзовыми водами рек

и вершинами синими гор.

Мудрый наш властелин там в изгнанье ни днем

и ни ночью покоя не знал.

Бередящее душу сиянье луны

видел он в отдаленном дворце.

Все внутри обрывающий звон бубенцов

слышал он сквозь ночные дожди…

С небесами земля совершила свой круг.

Возвращался Дракон-государь.[834]

Подъезжая к Мавэю[835], поник головой

и невольно коня придержал.

Здесь, в Мавэе, под памятным этим холмом,

на сырой этой грязной земле

Как узнает он место, где яшмовый лик

так напрасно похитила смерть?

Друг на друга властитель и свита глядят,

их одежда промокла от слез,

И к воротам столицы они на восток

едут дальше, доверясь коням.

Воротились в Чанъань. Вид озер и садов

все такой же, как в прошлые дни,

И озерный фужун[836], как всегда на Тайи[837],

те же ивы в Вэйянском дворце.

Как лицо ее нежное — белый фужун,

листья ивы — как брови ее.

Все как было при ней. Так достанет ли сил

видеть это и слезы не лить?

Снова веснами персик и слива цветы

раскрывали под ветром ночным.

Вновь осенний утун с опадавшей листвой

расставался под долгим дождем.

Государевы южный и западный двор

зарастали осенней травой.

На ступени опавшие листья легли,

и багрянца никто не сметал.

У певиц, что прославили «Грушевый сад»[838],

в волосах белый снег седины,

Для прислужниц, заполнивших Перечный дом[839],

юных лет миновала весна.

К ночи в сумрачных залах огни светлячков

на него навевали печаль,

И уже сиротливый фонарь угасал,

сон же все не смежал ему век.

Не спеша, не спеша отбивают часы —

начинается длинная ночь.

Еле светится-светится в небе Река,

наступает желанный рассвет.

Стынут в холоде звери двойных черепиц[840],

Как приникший к ним иней тяжел!

Неуютен расшитый широкий покров.

Кто с властителем делит его?

Путь далек от усопших до мира живых.

Сколько лет, как в разлуке они,

И ни разу подруги погибшей душа

не вошла в его тягостный сон…

Из Линьцюна даос, знаменитый мудрец,

пребывавший в столице в тот век,

Чист был сердцем и высшим искусством владел

души мертвых в наш мир призывать.

Возбудил сострадание в нем государь

неизбывной тоскою по ней,

И, приказ получив, приготовился он

волшебством государю помочь.

Как хозяин пустот, пронизав облака,

быстрой молнией он улетел.

Был и в высях небес, и в глубинах земли,—

и повсюду усердно искал.

В вышине он в лазурные дали проник,

вглубь спустился до Желтых ключей[841],

Но в просторах, что все распахнулись пред ним,

так нигде и не видел ее.

Лишь узнал, что на море, в безбрежной дали,

есть гора, где бессмертных приют.

Та гора не стоит, а висит в пустоте,

над горою туман голубой.

Красоты небывалой сияют дворцы,

облака расцветают вокруг,

А в чертогах прелестные девы живут,—

молодых небожительниц сонм.

Среди этих бессмертных есть дева одна,

та, чье имя земное Тай-чжэнь[842],

Та, что снега белее и краше цветка,

та, которую ищет даос.

Видя западный вход золотого дворца,

он тихонько но яшме стучит.

Он, как в старой легенде, «велит Сяо-юй[843]

доложить о себе Шуан-чэн[844]».

Услыхавши о том, что из ханьской земли

сыном неба к ней прислан гонец,

Скрыта пологом ярким, тотчас ото сна

пробудилась в тревоге душа.

Отодвинув подушку и платье схватив,

чуть помедлила… бросилась вдруг,

И завесы из жемчуга и серебра

раскрывались послушно пред ней.

Уложить не успела волос облака

в краткий миг, что восстала от сна.

Сбился наспех надетый роскошный убор.

В зал сошла, где даос ее ждет.

Ветер дует в бессмертных одежд рукава,

всю ее овевает легко,

Словно в танце «Из радуги яркий наряд,

из сверкающих перьев убор».

Одиноко-печален нефритовый лик,—

плачет горько потоками слез

Груши свежая ветка в весеннем цвету,

что стряхнула накопленный дождь.

Скрыв волненье, велит государю сказать,

как она благодарна ему:

«Ведь за время разлуки ни голос, ни взгляд

не пронзали туманную даль.

В Осиянном чертоге, где жил государь,

прервалась так внезапно любовь.

На священном Пэнлае в волшебном дворце

долго тянутся длинные дни.

А когда я смотрю на покинутый мной

там, внизу, человеческий мир,

Я не вижу столицы, Чанъани моей,

только вижу я пыль и туман.

Пусть же вещи, служившие мне на земле,

скажут сами о силе любви.

Драгоценную шпильку и ларчик резной

государю на память дарю.

Но от шпильки кусочек себе отломлю

и от ларчика крышку возьму».

И от шпильки кусочек взяла золотой,

в платье спрятала крышку она:

«Крепче золота, тверже камней дорогих

пусть останутся наши сердца,

И тогда мы на небе иль в мире людском,

будет день, повстречаемся вновь».

И, прощаясь, просила еще передать

государю такие слова

(Содержалась в них клятва былая одна,

два лишь сердца и знало о ней);

«В день седьмой это было, в седьмую луну,

мы в чертог Долголетья пришли.

Мы в глубокую полночь стояли вдвоем,

и никто не слыхал наших слов:

Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах

птиц четой неразлучной летать.

Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле

раздвоенною веткой расти!»

Много лет небесам, долговечна земля,

но настанет последний их час.

Только эта печаль — бесконечная нить,

никогда не прервется в веках.

Приглашаю буддийского монаха, живущего в горах

В столицу не можешь ли ты прийти

пищу просить, монах?

Оставь отговорки, что грязь и пыль

плащ замарают твой.

Ты хочешь узнать, где найдешь приют?

Ты на восток пойди.

Бамбук обойдешь, зазвенит ручей,

там Бо Лэ-тянь живет.

 
 
Вы читали стихи поэта . Китайская поэзия в переводах, из коллекции текстов khokku.ru