главная хокку.ру
содержание:
 
читать   1
читать   2
читать   3
читать   4
читать   5
читать   6
читать   7
читать   8
читать   9
читать 10
читать 11
читать 12
читать 13
читать 14
читать 15
читать 16
читать 17
читать 18
читать 19
читать 20
читать 21
читать 22
читать 23
читать 24
читать 25
читать 26
читать 27
читать 28
читать 29
читать 30
..

РАССКАЗЫ, СОБРАННЫЕ В УДЗИ: Японская классическая литература

«РАССКАЗЫ, СОБРАННЫЕ В УДЗИ»

«Рассказы, собранные в Удзи» («Удзи сюи моногатари») - одно из самых ярких и значительных произведений не только эпохи Камакура, но и японской средневековой прозы вообще.

Имя автора (составителя) сборника неизвестно. Неизвестно и точное время его создания. Наиболее ранний из дошедших до нас списков датируется XVI в., однако анализ языка памятника, упоминаемых в нем исторических событий и реалий позволяет считать, что он был создан не позднее первой половины XIII в.

Смысл названия сборника объясняется в предваряющем его Предисловии, где содержится указание на «ходящие в свете» «Рассказы дайнагона из Удзи», создание которых приписывалось известному вельможе XI в. Минамото-но Такакуни. На склоне лет, сообщает автор Предисловия, Такакуни отошел от государственных дел и летние месяцы проводил в монастыре в местности Удзи, неподалеку от столицы. Зазывая к себе в келью проходивших мимо путников как высокого, так и низкого звания, он слушал их рассказы о делах минувших. Из записи этих рассказов якобы и составилась книга. Впоследствии, говорится далее в Предисловии, «люди сведущие» добавили к имеющимся рассказам истории «нынешнего века». Так явилась на свет книга, получившая название «Удзи сюи моногатари»...

Судить о том, насколько достоверны эти сведения, затруднительно, поскольку текст упомянутого сочинения Такакуни, даже если оно и существовало, утрачен. Однако сам по себе факт соотнесенности интересующего нас сборника с более ранними произведениями подобного рода не подлежит сомнению.

«Удзи сюи моногатари» генетически восходит к традиции так называемой прозы сэцува — коротких, как правило назидательных, повествований о чудесном и необычайном, сложившихся в литературе IX-XII вв.; к их числу принадлежит и такое знаменитое произведение, как «Стародавние повести» (XII в.). Достаточно сказать, что из 197 рассказов, вошедших в состав «Удзи сюи моногатари», 82 обнаруживают сюжетные схождения с текстами «Стародавних повестей». Это прежде всего буддийские повествования о воздаянии за грехи, о чудесах, творимых верой, о деяниях святых и праведников. Но не только — определенное место среди них занимают и рассказы сугубо «мирского» содержания.

И все же письменная, книжная традиция не была единственным источником, питавшим творческое сознание автора «Удзи сюи моногатари». В состав сборника вошло немало бытовавших в устной традиции историй фольклорного характера — сказок, быличек, рассказов из обыденной жизни. Из фольклора и народной культуры в книгу проник и грубоватый, непочтительный смех, объектом которого чаще всего становились такие «знаковые» фигуры раннесредневекового общества, как монах или аристократ.

Материал сборника не подвергся строгой тематической классификации, как в «Стародавних повестях». Разные по происхождению и характеру, рассказы располагаются произвольно, вперемешку и напоминают мозаику, которая тем не менее складывается в целостную и выразительную картину духовной жизни эпохи. В основе этой целостности лежит уже не столько стремление автора объяснить мир с точки зрения воплощенных в нем универсальных нравственных законов, как это было в ранних произведениях сэцува, сколько задача показать жизнь в ее много- и разнообразии. Подобная смена акцентов, отнюдь не противореча буддийской ориентации сознания, предполагающего свободное сочетание всякого отдельного бытия с другими, в то же время указывает на то, что автор ставил перед собой не прагматические, а, скорее, эстетические цели.

Соседство в сборнике духовного и мирского, возвышенного и обыденного, удивительного и забавного, изысканного и комичного, исторически-реального и вымышленного создает некое силовое поле, под действием которого разнородные повествования обретают новые качества и смыслы. Характерно, что в ряде текстов, заимствованных из предшествующих сборников, дидактика заметно ослабевает или снимается вовсе. Так, в рассказе о сыскном чиновнике по имени Тадаакира и его чудесном спасении (сюжет восходит к сборнику «Стародавние повести») автор «забывает» сообщить читателю самое главное, а именно что из беды героя вызволила милосердная богиня Каннон в ответ на его горячие молитвы.

Чудо в рассказах сборника по-прежнему остается организующей силой повествования, и все же примечательно, что в некоторых случаях мотив вмешательства в судьбу героев «потусторонней» силы откровенно симулируется. В рассказе «О том, как женили игрока в кости», действие которого восходит к фольклорному сюжету о находчивом женихе, черт оказывается мнимым, а сама сказочная ситуация — заранее спланированной хитроумной уловкой.

Героями рассказов сборника на равных правах становятся и просветленный Бодхидхарма, и одержимый суетными страстями монах; и благочестивый сокольник, и вороватый подмастерье; и мудрый Чжуанцзы, и простодушный старик дровосек. Ценность того или иного персонажа для автора определяется не тем (или не только тем), в какой мере он воплощает в себе понятия добра и зла, греха или добродетели, но прежде всего явленными в нем свойствами человеческой натуры. Уклонение автора от этической оценки поступков героев, столь важной для создателей ранних сборников сэцува, зачастую приводит к появлению в его повествованиях характеров неоднозначных — достаточно вспомнить живописца Ёсихидэ, который «радовался, глядя на свой горящий дом». Создание полноценных характеров, психологическая мотивировка поступков персонажей, разумеется, не могли входить в задачу автора, однако немногие, но точно подмеченные черты их облика или поведения придают безыскусной манере повествования ту особую прелесть и выразительность, которая пленяет нас и в живописных свитках того времени.

«Удзи сюи моногатари» знаменует важный и плодотворный этап в становлении жанра рассказа (новеллы), которому была суждена долгая жизнь в японской литературе. От этого сборника тянется прямая нить к творчеству Сайкаку, Акинари и дальше — в XX век, когда многие из его сюжетов обрели новую жизнь в произведениях таких прославленных мастеров, как Акутагава, Танидзаки и др.

Т. И. Редько-Добровольская

РАССКАЗЫ, СОБРАННЫЕ В УДЗИ

О том, как черти избавили старика от шишки*
В старину жил старик, и была у него на лице, с правой стороны, шишка величиною с большой мандарин. По этой причине старик чурался людей, а на жизнь себе добывал трудом дровосека.

Однажды отправился он в горы. Внезапно налетел сильный ветер, хлынул дождь, и воротиться домой не было никакой возможности. Делать нечего, пришлось старику заночевать в лесу. А вокруг ни души. Страшно ему стало, мочи нет. Хорошо еще, что поблизости оказалось дуплистое дерево. Залез старик в дупло, сидит, согнувшись в три погибели, и даже веки сомкнуть не смеет.

Вдруг вдалеке послышались какие-то голоса, звук коих по мере приближения становился все громче. Старик немного воспрянул духом: только что он был в лесу один-одинешенек, а теперь рядом появились люди. Выглянул он из дупла и увидел множество диковинных существ самого разного вида и обличья: у одного кожа красного цвета, а платье голубое, другой черен телом, а из одежды на нем только красная набедренная повязка; у кого-то на лице всего один глаз виднеется, иные же вовсе без рта. Собралось этих чудищ не меньше сотни, толкаются, галдят. Разожгли они костер, яркий, точно солнце, и уселись как раз перед деревом, в дупле которого схоронился старик. У бедняги от страха душа совсем в пятки ушла.

На самом почетном месте восседал главный черт, бывший у них, судя по всему, предводителем, а по обе стороны от него двумя рядами расположились остальные, и было их не счесть. Вид они имели такой, что и словами не передать. Стали черти пить сакэ и веселиться, в точности так, как это принято у людей. Одну за другой осушали они свои чарки и вскоре изрядно захмелели, особенно предводитель.

Вдруг с самого дальнего места поднялся молодой черт, водрузил на голову прямоугольный поднос и, пробормотав что-то невнятное, шаткою походкой направился к предводителю и понес околесицу. Тот, глядя на него, перехватил чарку в левую руку и покатился со смеху, словно был вовсе не чертом, а человеком. Наконец молодой черт отошел от него и, приплясывая, вернулся на прежнее место.

Тут один за другим пустились в пляс и остальные черти. Кто-то из них плясал весьма искусно, у кого-то совсем нескладно выходило. А старик только глядел на них да дивился.

Вскоре раздался голос предводителя чертей:

— Веселая нынче выдалась у нас пирушка. И все же славно было бы напоследок увидеть какой-нибудь совсем уж диковинный танец.

При этих словах в старика точно бес вселился, а может быть, это боги или будды его надоумили, во всяком случае в голове у него пронеслось: «А почему бы мне не сплясать?» Правда, он тут же спохватился и воли себе не дал. Но черти до того лихо прихлопывали себе в лад, что в конце концов старик все же не утерпел. «Эх, была не была, — решил он. — Спляшу чертям. А коли ждет меня погибель, так тому и быть».

Вылез старик из дупла, надвинул по самый нос шапку-эбоси, заткнул за пояс топор и направился к главному черту.

От удивления черти повскакали с мест, загомонили:

— Это еще кто такой?

Тут старик пустился в пляс: то вытянется в струнку, то наклонится, то изогнется — каких только коленцев не выкидывал! Да при этом еще и молодецки покрикивал: «Э-эх!» Черти во главе со своим предводителем точно завороженные глядели, как он скачет туда-сюда по поляне.

— Вот уже много лет, — сказал предводитель, когда старик окончил свой танец, — устраиваем мы подобные развлечения, однако такого искусного плясуна еще не видывали. Отныне ты непременно должен участвовать в наших пирушках.

— О чем речь, — отвечал на это старик. — Благодарствуйте за приглашение. В этот раз я особо не готовился и под конец кое-какие движения позабыл, но, если моя пляска пришлась вам по душе, в другой раз я исполню для вас какой-нибудь танец помедленнее.

— Вот и славно,— обрадовался предводитель.— Приходи непременно!

Вдруг в их разговор вмешался черт, сидевший третьим с краю:

— А что, если старик не сдержит слово и не придет? Надобно потребовать у него какой-нибудь залог.

— Верно. Верно говоришь, — согласился предводитель. — Только что бы такое у него взять?

Стали черти совещаться между собой.

— Может быть, возьмем у него шишку? — предложил главный черт. — Говорят, шишка на лице приносит счастье. С нею, наверное, ему будет труднее всего расстаться.

— Как же так? — воскликнул старик. — Коли на то пошло, глаза или нос я еще готов вам уступить. Но шишку — нет уж, увольте. Я живу с нею долгие годы. Разве можно вот так, за здорово живешь, лишать человека его достояния!

— А он и впрямь дорожит своею шишкой, — молвил предводитель чертей. — Ее-то и надо взять у него в залог.

Тотчас к старику подлетел один из чертей и со словами: «Давай сюда свою шишку!» — ухватился за нее, покрутил туда-сюда — да и дернул. Старик даже боли не почувствовал.

Между тем стало светать, запели птички, и черти отправились восвояси, наказав старику напоследок, чтобы в следующий раз непременно приходил.

Старик провел рукой по щеке — от шишки, докучавшей ему долгие годы, даже следа не осталось. Позабыв о дровах, он со всех ног помчался домой.

— Где же шишка? — удивилась старуха, взглянув на мужа. И тот рассказал ей, как было дело. — Вот так чудеса! — в изумлении воскликнула старуха.

А по соседству с ними жил другой старик, и была у него на лице в точности такая же шишка, только с левой стороны.

Увидев, что сосед избавился от своей шишки, тот подступил к нему с расспросами:

— Куда подевалась твоя шишка? Скажи, где ты разыскал искусного лекаря, который ее срезал? Я тоже хочу избавиться от шишки.

И первый старик рассказал ему все, как было.

— Так что лекарь здесь ни при чем, — добавил он напоследок. — Это мне черти удружили.

— Я последую твоему примеру, — заявил другой старик и выспросил у соседа, как добраться до заветного места.

Сделал он, как его научили, залез в дупло и ждет. Вскоре и вправду явились черти, уселись в кружок возле дупла и принялись пить сакэ да веселиться. Наконец кто-то из чертей спрашивает:

— Ну что, пришел наш плясун?

Вылез старик из дупла, а ноги под ним от страха подкашиваются.

— А, вот и он, — загомонили черти. Предводитель говорит:

— Подойди-ка поближе. Ну, что же ты, пляши!

А старик этот, в отличие от предыдущего, оказался никудышным танцором — ни складу ни ладу в его движениях не было.

— Что-то худо у тебя нынче получается, — рассердился предводитель чертей. — Из рук вон худо. А ну-ка, верните ему его шишку, и пусть он идет прочь!

Тотчас к старику подскочил один из чертей и со словами: «Забирай свою шишку назад!» — налепил ее старику на правую щеку. Так что теперь у него стала не одна шишка, а две.

Недаром говорится: зависть до добра не доводит.

О том, как подручный кузнеца уворовал рыбу*
Не теперь, а в давние времена из земли Этиго в столицу пригнали двадцать лошадей, груженных рыбой. На подступах к городу, в местечке, именуемом Аватагути, жил кузнец, а в подручных у него ходил один человек. Был тот человек уже в летах, волосы у него на макушке вылезли, к тому же вид он имел запущенный и невзрачный, и с лица его не сходило плаксивое выражение. Завидев лошадей, он ринулся к ним. А дорога была узкая, лошади замешкались и сбились в кучу. Пристроившись к одной из них, подмастерье стащил две рыбины и сунул себе за пазуху, а потом как ни в чем не бывало побежал вперед.

Все это видел погонщик, приставленный к той самой лошади. Догнав вора, он схватил его за шиворот и закричал:

— Зачем ты украл рыбу? А подмастерье ему в ответ:

— Я и не думал ничего красть. Сперва докажите мою вину, а потом уж говорите. Сами украли, а теперь возводите на меня напраслину.

Пока они этак препирались, вокруг собралась целая толпа зевак и загородила проезд. Тут в спор вмешался старший погонщик, отвечавший за доставку груза.

— Ясное дело, — сказал он подмастерью, — это ты украл лещей и сунул себе за пазуху.

А тот твердит свое:

— Нет, это он украл.

— В таком случае, — рассвирепел погонщик, — мы оба должны снять одежду и показать, что у нас за пазухой. — Сказав так, он снял хакама, распахнул на груди короткий халат и двинулся на обманщика.— Вот, смотри!

С этими словами он схватил вора за грудки и потребовал:

— А ну-ка, живо раздевайся!

— Как вам не стыдно! — возмутился тот. — С чего это я должен перед вами раздеваться?

Погонщик силой сорвал с него одежду — и в самом деле, под нею оказались два огромных леща.

— Ну, что я говорил! — воскликнул погонщик.— Вы только посмотрите на эту рыбу! Да ведь это не лещ, а целый лещина!

Вор не соизволил даже взглянуть в его сторону.

— Вот наглец! — огрызнулся он. — Если таким же образом обыскать знатную особу, к примеру, наложницу императора или даже императрицу, то под одеждой, в укромном месте, у нее тоже нашлось бы что-нибудь этакое. Правда, у них эта штука называется не лещиной, а лощиной.

Тут все стоявшие поблизости и наблюдавшие эту сцену разразились громким хохотом.

О том, как Ацуюки позволил вынести тело покойного из ворот своей усадьбы*
В старину жил человек по имени Симоцукэ-но Ацуюки, состоявший в чине третьего начальника правой гвардии. Был он искусным наездником и принимал участие в состязаниях всадников. Августейшие особы удостаивали его благосклонностью и доверием. Во времена государей Сюдзяку и Мураками он выдвинулся в число особо могущественных гвардейских командиров и пользовался всеобщим почетом. Состарившись, Ацуюки поселился в западной части столицы.

И вот однажды скоропостижно скончался его сосед. Ацуюки отправился в дом покойного и выразил его сыну соболезнования.

Выслушав его, тот посетовал:

— Теперь надобно проводить почившего моего родителя, но вот незадача: ворота нашей усадьбы расположены как раз в несчастливом направлении[211]. Однако долгое время оставлять тело в доме тоже невозможно. Так что волей-неволей придется выносить покойного из этих ворот.

— Выносить покойного из ворот, расположенных в несчастливом направлении, не полагается,— возразил Ацуюки. — Помимо всего прочего, это может навлечь беду на ваше многочисленное потомство. Следует сломать изгородь между нашими усадьбами и вынести тело усопшего из моих ворот. Батюшка ваш при жизни делал людям только добро. Когда же еще, как не теперь, воздать ему тем же?

На это сын умершего сказал:

— Мыслимое ли дело выносить покойника из ворот дома, где все благополучно! Нет, пусть сие направление и несчастливое, выносить тело придется из моих ворот.

— Это будет весьма опрометчиво с вашей стороны. Выносить тело следует из ворот моей усадьбы,— повторил Ацуюки и удалился.

Воротившись к себе, он рассказал домочадцам:

— Скорбя об умершем соседе, я ходил к его сыну с соболезнованиями. И он посетовал, что выносить тело покойного придется из ворот, которые стоят в несчастливом направлении. А других ворот в его усадьбе нет. Я посочувствовал ему и предложил сломать изгородь между нашими усадьбами и воспользоваться моими воротами.

Услышав об этом, домочадцы так и ахнули:

— Вот так странные речи! Даже святые праведники, питающиеся одними плодами, и те вряд ли додумались бы до такого. Никому из самых бескорыстных людей не пришло бы в голову предоставить ворота собственной усадьбы для выноса тела умершего соседа. Что за нелепая затея!

— Не судите сгоряча, — молвил в ответ Ацуюки. — Доверьтесь мне. Те, кто всецело отдает себя во власть суеверий и опасается всего подряд, как правило, не живут долго и особых успехов не добиваются. Напротив — люди, которые не считаются с предрассудками, сплошь и рядом доживают до глубокой старости, и потомки их процветают. Того, кто придает непомерное значение приметам и беспокоится по всякому ничтожному поводу, нельзя назвать достойным человеком. Настоящий человек тот, кто помнит добро и способен забыть о себе ради ближнего. Такому человеку само Небо покровительствует. Так что не ропщите понапрасну.

С этими словами Ацуюки призвал к себе слуг и велел им сломать решетчатую кипарисовую изгородь, разделявшую две усадьбы, так что в итоге тело покойного вынесли из ворот его дома.

Вскоре слухи об этом облетели столицу, и даже во дворце были изумлены поступком Ацуюки и отзывались о нем с похвалой.

Сам Ацуюки дожил до глубокой старости и покинул сей мир в возрасте девяноста лет. Долгий век был отпущен и всем его детям. Говорят, что и ныне среди гвардейских командиров немало выходцев из рода Симоцукэ.

О монахе с длинным носом
В старину жил в Икэноо высокочтимый священник по имени Дзэнтин. В совершенстве владел он искусством тайных молитвенных заклинаний и долгие годы следовал праведной стезею. Миряне частенько просили его вознести молитвы по разным поводам, а посему жил он в достатке, и ни в храме, ни в кельях монашеских не было следов запустения. Не переводились приношения перед алтарем, и не затухали в святилище лампады. В трапезной то и дело устраивали для монахов угощение, в храме постоянно звучали проповеди, поэтому не было в обители ни единой пустующей кельи, и монастырь сей процветал. Не проходило дня, чтобы в бане не грели воду, и всякий раз набивалось туда монахов полным-полно. А со временем в округе появилось множество крестьянских хижин, и селение тоже благоденствовало.

Так вот, у этого Дзэнтина был длинный нос — размером в пять, а то и в шесть сунов, который свешивался ниже подбородка. Цвета он был красновато-лилового, разбухший и весь в пупырышках — ну в точности как кожица мандарина. И, бывало, зудел он несусветно. Тогда Дзэнтин согревал в котелке воду и, проделав в деревянном подносе дырку, так, чтобы в нее проходил только нос, и тем самым защищая лицо от пламени, просовывал нос в дырку, опускал его в кипяток и, тщательно проварив, извлекал наружу. Нос от этого делался темно-лиловым.

Затем, уложив нос на подстилку, Дзэнтин просил кого-нибудь из служек как следует пройтись по нему ногами, и тогда из раскрывшихся пор появлялись струйки пара. Стоило же оттоптать нос посильнее, как из пор высовывались белые червячки, и тогда щипчиками из каждой поры можно было извлечь по такому червячку длиною в целых четыре бу. После этого священник сызнова погружал свой нос в кипяток, и когда, еще раз хорошенько проварив, вытаскивал его из котелка, он сжимался и становился таким же, как у всех людей. Но проходило два-три дня — и нос опять набухал, как прежде. А поскольку чаще всего нос священника пребывал набухшим, во время трапезы Дзэнтин усаживал против себя ученика, и тот, вооружившись деревянной дощечкой длиною в сяку и шириною в сун, приподнимал и придерживал нос наставника, покуда тот не кончал есть. Когда же вместо этого ученика он приглашал другого, а тот с непривычки допускал какую-нибудь оплошность, Дзэнтин сердился и ничего более уже не брал в рот. Посему из всех своих учеников он отдавал предпочтение одному, и тот всякий раз во время трапезы прислуживал ему.

Но вот как-то случилось этому ученику занемочь. Дзэнтин собрался было завтракать, но некому было поддержать его нос, и он ужасно огорчился. «Ну как же теперь быть?» — сокрушался он.

Тут один из мальчиков-служек сказал:

— А ведь я мог бы услужить святому отцу. И нисколько не хуже его всегдашнего помощника.

Услышав такие слова, захворавший ученик передал своему наставнику: «Этот мальчишка говорит то-то и то-то». И поскольку лицом служка был весьма пригож, Дзэнтин призвал его в свои покои. Мальчик взял дощечку, чинно уселся перед священником и поднял его нос как раз в самую меру — ни слишком высоко, ни чересчур низко.

Отхлебнув рисовой каши, Дзэнтин воскликнул:

— Да ты и впрямь отменно справляешься! Даже лучше моего ученика, — и продолжал трапезу.

Но тут как раз у мальчишки защекотало в носу, и он отвернулся, чтобы чихнуть. Руки у него дрогнули, дощечка накренилась, нос соскользнул с нее и бухнулся прямо в кашу. Каша расплескалась, и брызги полетели в лицо священнику и мальчишке.

Дзэнтин рассвирепел и, отирая бумажной салфеткой голову и лицо, сказал:

— Будь ты проклят, сквернавец! Безмозглый попрошайка — вот кто ты такой! Пойди-ка послужи другому, еще более достойному человеку, нежели я, и послушай, что он скажет, если ты этаким же образом обойдешься с его носом! Бессовестный тупица, ступай прочь!

С этими словами он прогнал мальчишку, а тот в недоумении пробормотал:

— Хорошо, я согласен служить другому господину, только разве отыщется где-либо еще один человек с таким особенным носом? Глупости изволит говорить святой отец...

Услыхав это, ученики священника выскочили из его покоев и громко прыснули.
 
Вы читали онлайн текст из японской классической литературы: проза и поэзия: в переводе на русский язык: из коллекции: khokku.ru