Мацуо Басё – Проза – хайбун

СЛОВО О ЛУНЕ НАД ГОРОЙ БРОШЕННОЙ СТАРУХИ В САРАСИНА

А еще, воодушевленный рассказами о Сирара и Фукиагэ, весь год постоянно мечтал о том, как бы полюбоваться луной над горою Брошенной старухи – Обасутэ, и в конце концов на одиннадцатый день восьмой луны покинул провинцию Мино, поскольку же дорога предстояла неблизкая, да и дней оставалось немного, то выходил в путь затемно, на закате же преклонял голову на изголовье из диких трав. Как и намечено было, достиг деревни Сарасина в ту самую ночь. Гора находится на одно ри к югу от селения Явата, отроги ее тянутся на юго-запад, она не поражает взор неприступно высокими вершинами и островерхими скалами, но при взгляде на нее безотчетная печаль пронзает душу. Я понял, почему об этом месте говорят: “сердцу здесь не обрести покоя…”, и мною овладела неизъяснимая тоска. “И зачем надо было бросать стариков?” – подумал я, и по щекам моим покатились слезы…

Плачущая старуха
Увидится вдруг, как живая.
Вместе глядим на луну.

Шестнадцатый день
Луне, а мы еще здесь –
Уезд Сарасина.

<1688>

ТРИНАДЦАТАЯ НОЧЬ В БАНАНОВОЙ ХИЖИНЕ

После дорог Кисо
Никак не оправлюсь, а тут –
“Вторая луна”…

Сердце еще не успело “обрести покоя” с тех пор, как любовался срединной осенней луной у горы Обасутэ в селенье Сарасина, навевающие печаль очертания торных склонов все еще стоят перед глазами, а тем временем приблизилась Тринадцатая ночь Долгой луны. Кажется, это император Уда впервые предписал славить луну этой ночи и назвал ее “поздней” или “второй” луной. Но особую изысканность сумели сообщить ей, пожалуй, ученые и поэты. И вот я решил, что отрешившимся от мира празднолюбцам не годится пренебрегать этой луной, а поскольку к тому же еще не изгладились из памяти впечатления страннической жизни с ее блужданиями по горным тропам и ночлегами на ложе из трав, я пригласил друзей, постучал по тыкве-горлянке, в которой держал вино: “не пуста ли?”, достал горные каштаны, которыми гордился так, как если бы они были из долины Белой вороны – Байягу. На стену хижины в качестве особого угощения повесил свиток с китайской песней почтенного Дзедзана: “Круг не полон еще, двух частей не хватает ему”, который со словами: “Трудно лучше выразить прелесть этой ночи” – преподнес мне сосед, старец Со. Один из гостей-сумасбродов начал декламировать стихи о Сирара и Фукиагэ, это добавило луне великолепия, словом, трудно представить себе ночь более прекрасную.

<около 1688>

ПОСЫЛАЮ ЭЦУДЗИНУ

Дзюдзо из Овари называет себя Эцудзином. Очевидно потому, что родом он из земли Эцу. Нуждаясь в просе, рисе и хворосте, он выбрал “уединение среди городской суеты”: два дня служит, два праздничает, три служит, три праздничает. Он любит хорошее вино, а когда, захмелев, приходит в благодушное расположение духа, начинает петь “Хэйкэ”. Таков мой друг.

Снег, которым вдвоем.
Год назад любовались,
Выпал опять…

<1688>

ЛЕТНЯЯ КУКУШКА

Стоит подумать: “Где, в какой стороне, застава Сиракава?” – и в душу повеет осенним ветром, однако ныне передо мной – зеленые поля, среди которых кое-где румянится пшеница, тут же крестьяне, в поте лица взращивающие каждое зернышко, и нет вокруг ничего достойного взора – ни прелестей весны или осени, ни луны, ни снега, – самый заурядный пейзаж четвертой луны, и хоть бы один из сотни прекрасных видов! Остается лишь, умолкнув, отбросить кисть…

Рис да пшеница…
Но вдруг над полями голос
Летней кукушки.

<1688>

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Бродя по северным землям, однажды заночевал в провинции Этиго в местечке Идзумодзаки. Вот и небезызвестный остров Садо – лежит в море за лазурными волнами в восемнадцати ри от берега, простираясь с востока на запад на тридцать пять ри. Виден он весь ясно, как на ладони, вплоть до самых неприступных утесов на горных вершинах, вплоть до самых дальних уголков в ущельях. На острове этом добывается много золота, он служит сокровищницей для всего мира, так что место это поистине замечательное, однако, поскольку издавна ссылались туда самые опасные преступники и государевы враги, слава за ним закрепилась недобрая, что, право же, достойно сожаления – с этой мыслью я распахнул окно в надежде дать себе роздых после изнурительного пути и увидел, что солнце уже опустилось в море, и окрестности озарены тусклым лунным светом, посередине неба раскинулся Млечный Путь, сияют яркие звезды, со стороны моря время от времени доносился плеск волн. Грудь стеснилась безотчетной тоской, сердце готово было разорваться, я никак не мог обрести покоя на своем ложе из трав, темные рукава моего платья неизвестно отчего стали так мокры, что хоть выжимай.

Бурное море.
До острова Садо раскинулась
Небесная река.

<1689>

 ЗАПИСКИ О БУМАЖНОМ ОДЕЯЛЕ401

Старое изголовье, старое одеяло – эти слова, издавна связанные с Ян Гуйфэй, употребляют в “песнях любви” или “песнях печали”. Ночной покров, брошенный на роскошное парчовое ложе, расшит уточками-осидори, и, на их крылья глядя, государь с тоской думал о том, к чему привела та давняя клятва. И изголовье, и одеяло когда-то касались тела красавицы, возможно, они сохранили ее аромат, поэтому, наверное, совершенно правы те, кто связывает эти слова с темой “любовь”. А вот мое бумажное одеяло не отнесешь ни к “любви”, ни к “бренности”. Его сделал для меня один человек из местечка Могами провинции Дэва с мыслью, что оно предохранит меня от вшей в бедной рыбацкой лачуге и поможет скрасить мучительные часы ночлега на земляном полу какого-нибудь скверного постоялого двора. Это одеяло было со мной, когда я бродил по землям Эцу, переходя от одного морского залива к другому, в горных гостиницах и сельских домах оно служило мне изголовьем, и на него ложились блики луны, напоминавшей о том, что “до родного края две тысячи ри…”, в лачугах, заросших полынью, я подкладывал его под жалкую, холодную от инея циновку, и, улегшись, слушал голоса сверчков, днем же складывал его и взваливал на спину, – так прошел я около трехсот ри по опасным кручам, и в конце концов, поседевший, добрался до местечка Оогаки, провинции Мино. И здесь я подарил одеяло тому, кто с нетерпением ожидал меня, сказав при этом так: “Восприми отрешенность-покой моей души, постарайся не утратить чувств, бедняку присущих”.

СУПРУГА АКЭТИ407

Однажды, воспользовавшись гостеприимством Югэна, я заночевал в его доме в провинции Исэ, а поскольку жена моего хозяина была полностью покорна воле мужа, и ее преданность проявлялась буквально во всем, моей душе, измученной дальней дорогой, удалось обрести в его доме желанный покой. В тот день мне невольно вспомнилась история супруги правителя Хюга, которая состригла волосы, чтобы муж мог собрать в своем доме “нанизывающих строфы”…

Тиха и печальна
Будь, луна. О супруге Акэти
Поведем разговор.

<1689>

МОНАХИНЯ СЁСЁ

Рыданьям моим
Вторя, жалобно плачет у дома
Одинокая птица.
А ведь ей неведома, верно,
Неизбывная горечь разлук.

Говорят, что эта песня была сложена в те далекие годы, когда жила монахиня Сёсё. В мире долго судачили о том, чьи рыданья имелись в виду, сама же монахиня, состарившись, нашла себе прибежище в Сига. Недавно в местечке Мацумото в Оцу я навестил одну старую монахиню по имени Тигэцу, беседуя с ней, мы вспомнили между прочим и о тех временах, и было это так кстати, что, растроганный, я сказал:

Монахини Сёсё
Неторопливые речи…
Снег над Сига.

<1689>

ХРАМИНА БЕЗМЯТЕЖНОСТИ

Горы спокойны и воспитывают дух, вода всегда в движении и услаждает чувства. Есть человек, который обрел прибежище как раз посередине – между покоем и движением. Его называют Тинсэки из рода Хамада. Он перевидал все самые прекрасные виды, из уст его льются изящные речи, он очистил душу свою от всякой мути, смыл с себя мирскую пыль, потому и называется Сяракудо – Храмина безмятежности. Над воротами своего дома вывесил он полотнище, на котором начертал следующее предостережение: “В ворота сии не дозволено входить здравому смыслу”. Забавно, что он добавил еще один разряд неугодных гостей к тем, что упоминаются в шуточной песне, написанной в назидание гостям Соканом. Жилище его состоит из двух скромных клетушек площадью в дзё, он следует за Кю и Дзе в постижении духа ваби, но не усердствует в соблюдении правил. Он сажает деревья, распределяет камни в саду, таким пустяковым утехам отдавая часы. Залив Омоно отделен мысами Сэта и Карасаки, словно два рукава обнимают они море, на берегу высится гора Микамияма. Море напоминает очертаниями лютню-бива, ветер шумит в соснах, ему вторит плеск волн. Напротив своего дома наискось видит Тинсэки гору Хиэ и вершину Xира-но Таканэ, за одним плечом у него гора Отова, за другим – Исияма. Цветами с горы Нагара убирает он свои волосы, гора Кагамияма украшает вершину луной. Окрестные виды меняются с каждым днем, прекрасные “без помады, без пудры”. И, должно быть, за ними вослед меняются ветер и облака, рождающиеся в его душе.

Со всех сторон
Слетаются лепестки.
Рябь на море Нио.

<1690> 
 
Вы читали прозу и поэзию японского классика Мацуо Басё в переводе на русский язык.