Мацуо Басё – Проза

ЗАПИСКИ ИЗ ХИЖИНЫ “ПРИЗРАЧНАЯ ОБИТЕЛЬ”

За горой Исияма, позади горы Ивама есть еще одна гора, ее называют Кокубуяма. Название это, должно быть, перешло к ней от храма Кокубундзи еще в давние времена. Если перебраться через узкий поток у подножья и, поднимаясь по окутанному зеленой дымкой склону, трижды повернуть и еще шагов двести пройти, перед смиренным взором путника возникнет величественное святилище Хатимана. Говорят, божество это является воплощением будды Амиды. В домах, приверженных единому, с возмущением отворачиваются от него, те же, кто придерживается учения о двуединстве, почитают и того, кто умеряет свой блеск и уподобляется пылинке. В последнее время здесь почти не появляются паломники, а потому здешние пределы исполнены особой святости и покоя. Рядом со святилищем есть покинутая хозяином хижина, крытая травой. Ее окружают буйные заросли полыни и низкорослого бамбука, крыша протекает, стены покосились, если и живет здесь кто, то только лисы и барсуки. Называют хижину – Призрачная обитель. Хозяин, некий монах, приходился дядей доблестному Кекусую из рода Суганума, но тому уже восемь лет, как от него осталось лишь имя – Старец из Призрачной обители.

Между тем, я, человек, которому давно перевалило за четвертый десяток, около десяти лет тому назад распростился с городской жизнью и, словно сбросившая плащ гусеница плащевница-миномуси, словно покинувшая домик улитка, направил стопы свои в Оу, бродил по берегам Кисаката, подставляя лицо палящим солнечным лучам, взбирался, утруждая ноги, на сыпучие дюны у бурных северных морей, а в нынешнем году отдался на волю озерных волн. Уподобившись уточкам нио, спешащим вверить себя случайному тростниковому стеблю, к которому течение прибьет их плавучее гнездо, перекрыл крышу, сплел новый плетень, и, хотя не было у меня желания задерживаться в этих горах, куда забрел в начале четвертой луны, стал подумывать: “Не скоро от этих вершин оторваться сумею”.

Так или иначе, а весна совсем недавно покинула горы. Еще цветут камелии, горные глицинии цепляются за ветви сосен, иногда закричит где-то рядом кукушка, и даже сойка залетит порой; где-то рядом, ничуть не докучая мне, стучит дятел – все вокруг несказанно меня развлекает. Душа блуждает в землях У и Чу, на восток и на юг простирающихся, тело же остается на берегу рек Сяо и Сян у озера Дунтинху. Горы высятся на западе и на юге, жилища людские виднеются вдалеке, южным благоуханием веет с далеких вершин, северный ветер насыщен морскою прохладой. Гора Хиэ, вершина Хира, и дальше – сосна Карасаки в дымке, там – замок, там – мост, там – лодки, с которых ловят рыбу. Голоса дровосеков, по склонам Касатори бродящих, песни крестьян, пересаживающих рисовые ростки на полях у подошвы горы, стук пастушков-куина в ночном мраке, пронизанном светлячками, – словом, всего, что ласкает зрение и слух, здесь в избытке. Вот гора Микамияма – она похожа на Фудзи и невольно напоминает о старом жилище на равнине Мусаси; глядя на гору Танаками, я перебираю в памяти тех, кто покинул уже этот мир. Есть здесь и другие горы – пик Сасахо, вершина Сэндзе, гора Хакамагоси. Селение Куродзу темнеет густо, совсем как в той песне из “Манъесю”, где говорится “охраняют сети…” Когда окоем не затянут облаками, я, вскарабкавшись на гору позади хижины, делаю себе помост в кроне сосны, стелю на него соломенное сиденье и называю все это – обезьянье седало. Я вовсе не считаю себя учеником почтенных Вана и Сюйцюаня, которые вили гнезда на яблонях и плели из травы лачуги на вершине горы Чжубо. Просто, став сонливым горным жителем, я восседаю на круче, вытянув ноги, в пустынных горах сижу, вылавливая вшей. Иногда, ежели есть желание, зачерпну чистой воды из родника в ущелье и сам приготовлю себе еду. Живу скромно, лишь тихий звон капель нарушает тишину, хозяйство мое скудно весьма. Тот, кто жил здесь до меня, сердцем стремился к высокому и не имел склонности к затейливому устрою. Помимо молельни, здесь есть лишь небольшое помещение, куда убирается на ночь постель.

Однажды хозяин хижины прознал, что в столице изволит пребывать настоятель с горы Кора, что на Цукуси, славный отпрыск некоего правителя провинции Каи и служителя святилищ Камо, и через одного знакомца обратился к нему с просьбой написать табличку для своего жилища. Настоятель легко, словно играючи, обмакнул кисть и, написав всего два слова: “Призрачная обитель”, прислал ему. Я оставил эту табличку, дабы служила напоминанием о той скромной лачуге из трав. Тот, кто живет в горах, кто ночлег находит в поле, не должен обзаводиться утварью. Вот и я повесил на столб у изголовья лишь дорожную шляпу из кипариса, выросшего в Кисо, да плащ, плетенный из тростника, привезенного из Коси. Днем меня развлекают случайные гости, а то зайдет проведать старик-сторож из местного святилища или кто-нибудь из жителей ближайшей деревни, они рассказывают мне о своих деревенских делах, столь для меня непривычных: о том, как кабаны потравили посевы риса, как зайцы повадились на поле фасоли… Когда же солнце скрывается за горою и наступает вечер, я, в тишине поджидая луну, довольствуюсь обществом тени, затем, подвесив светильник, с полутенью рассуждаю о хорошем и о дурном.

При всем том я не могу сказать, что так уж люблю покой-уединение, что намереваюсь затеряться бесследно в горах и лугах. Просто мне, хворому, постепенно опостылели люди, вот и уподобился я презревшему мирскую суету. Порой, перебирая в памяти прошедшие годы и луны, размышляю о заблуждениях, в которые впадал по ничтожеству своему: бывало, завидовал тем, кто посвятил жизнь свою службе, иногда стремился проникнуть за ограду буддийского учения, войти в патриаршую келью, но потом претерпел немало мучений, вверив судьбу свою непостоянным ветру и облакам, истерзал сердце, воспевая цветы и птиц, мало того – надолго сделал это основным смыслом своего существования, и в конце концов, бездарный и ни к чему не пригодный, с этой одной стезей и оказался связанным. У Бо Лэтяня стихи изнурили дух пяти внутренних органов, старец Ду похудел. Люди бывают разные – мудрые и глупые, одаренные и заурядные, но разве не всем суждено жить в этом призрачном мире? – успокоенный этой мыслью, я лег спать.

Вот и оно,
Тень сулящее дерево сии.
Летняя роща.

<1690>

ПРОХЛАЖДЕНЬЕ У РЕКИ НА ЧЕТВЕРТОЙ ЛИНИИ

“Прохлаждаются у реки на Четвертой линии” – так говорят о людях, которые вечером, едва на небо выплывет луна, устраиваются на расставленных на берегу помостах и всю ночь до самого рассвета угощаются вином и разными яствами. Здесь и женщины, щеголяющие особенно тщательно завязанными поясами, и мужчины в длинных хаори, и монахи, и старцы, и даже мальчишки-подручные из бондарни и кузницы – все, наслаждаясь отдыхом, шумят, поют песни. Да, такое можно увидеть только в столице.

Ветерок над рекой.
Желтый халат – и он тут как тут.
Вечерняя свежесть.

<1690>

НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ УНТИКУ

Монах Унтику из столицы нарисовал какого-то почтенного наставника – уж не себя ли? – который сидел, отвернув лицо, и сказал мне: “Сделай надпись к этой картине”. Ему уже за шестьдесят, да и я скоро перевалю через пятый десяток. Оба живем словно во сне, вот он и запечатлел себя спящим. Под стать и надпись – словно бессвязное ночное бормотанье…

Оглянись же!
И меня настигли унылые
Осенние сумерки.

<1690>

ШЕСТНАДЦАТАЯ НОЧЬ В КАТАТА

Сердечное волнение, охватившее меня в день полнолуния, все не рассеивалось, и, подстрекаемый двумя-тремя учениками, я сел в лодку и поплыл к заливу Катата. В тот же день в стражу Обезьяны мы оказались позади дома одного человека по имени Мохэй или, иначе, Сэйсю. И стали звать хором: “К хмельному старику безумных гостей приманила луна”. Радостно удивленный хозяин поднял шторы и вытер пыль. “В огороде моем есть бататы, есть зеленая фасоль, вот только карп и караси нарезаны не слишком изящно, уж не обессудьте…” – так приговаривая, он расстелил на берегу циновки и выставил угощение. Луна, не заставив себя ждать, выплыла на небо и ярким светом залила озерную гладь. Некогда слышал я, что когда луна в день осеннего полнолуния находится точно напротив Храма На Воде, то прямо под ней оказывается гора, которую называют Зеркальной. Подумав, что примерно так же должно быть и сегодня, я прислонился к перилам храма и, устремив свой взор вдаль, стал ждать: гора Миками, холмы Мидзугуки тянутся на юг и на север, между ними – многослойные горные вершины вперемежку с невысокими холмами… Тут луна, поднявшись на три шеста, спряталась за темной тучей. И невозможно понять, какая из гор – Зеркальная. “Но в эти мгновенья лишь прекрасней луна…” – говорит хозяин, охваченный неодолимым желанием угодить гостям. Скоро луна снова выплыла из-за тучи, и отблески золотого ветра, серебряных волн соединились с сиянием тысячи будд. Человек, живший у Золотых врат Столичного предела, сказал однажды со вздохом сожаления: “Луна, за горой готовая скрыться, лишь досаду рождает в душе…” – и, вспомнив теперь эти его слова, я понял, почему именно здесь, в этом храме, он, связав небо Шестнадцатой ночи с нашим бренным миром, укрепился в мысли о тщетности бытия. “Наверное, и рукава настоятеля Эсина снова увлажнились бы, окажись он теперь в этом храме” – сказал я, и хозяин ответил: “Гостя, охваченного вдохновением, отпущу ли домой?” – и пирушка на берегу продолжилась, луна же тем временем почти достигла Екава.

Запоры сними,
Впусти поскорее луну
В Храм На Воде.

Легко-легко
Выплыв на небо, замешкалась
За тучкой луна.

<1691> 
 
Вы читали прозу и поэзию японского классика Мацуо Басё в переводе на русский язык.